Вильнюс

1

Кто-то в талесе бродит среди твоих стен. Грустя в одиночестве, в городе бодрствует ночью. Вслушался он: храмы и проходные дворы Отзываются эхом, как сердца, занесенные пылью. Ты – псалтырь из железа и глины, Каждая стена твоя – мелодия, каждый камень – молитва. Когда в кабалистические улицы льется лунный свет, Предстает твоя ошеломляющая нагая красота. Грусть – твоя радость, радость глубокого баса В промозглой часовне, твои праздники – бдения, И твое утешение – лучащаяся нищета, Точно тихие туманы летом в предместьях. Ты – темный талисман, вправленный в Литву, Поросший лишайником и серым мхом. Каждая стена твоя – пергамент, каждый камень – священное писание, Загадочно разложенные и раскрытые по ночам, Когда на старой синагоге оцепеневший водонос Стоит и, задрав бороду, считает звёзды.

2

Грустя в одиночестве, я бодрствую в городе ночью: Ни звука вокруг; громоздятся дома – горы лохмотьев, Только где-то высоко свеча оплывает и меркнет, – Это кабалист, пристроившись на чердаке, Прядет, словно паук, тусклую нить бытия. – Есть ли кто-то вдали, в пустоте леденящей, Из которой, оглохшие, мы услышим блуждающий голос? И стоит перед ним Разиель свинцовый во тьме, – Пергаментные крылья его обветшали и истрепались, Глазницы полны до краев песка и паутины: – Нет, нету. Только грусть, больше нет никого!.. Догорает свеча. Зеленый еврей слушает, окаменев, И пьет темноту из глазниц ангела. Кровля над кровлей – легкие горбатой твари, Которыми дышит она, дремля между холмов. А может, город, ты – сон кабалиста, Летящий по земле подобно паутине в бабье лето?

3

Ты – псалтырь из железа и глины, Разбрелись и скитаются твои полинявшие буквы: Женщины – точно булочки, мужчины – упруги, как бревна, Пронзительные таинственные бороды, плечи будто вытесаны, И глаза подвижные, удлиненные, точно речные челны – Твои евреи в поздний час перед серебряной сельдью Бьют себя в грудь: О Боже, грешны мы, грешны... Таращится месяц через окно, словно бельмо, – Там, развешанные на веревке, белеют лохмотья, Младенцы в кроватках – желтые липкие гусеницы И девок, уже полуголых, тела, словно доски – – – Суровы твои евреи среди узких суровых улиц: Коченеют немые их лбы, как стены синагог, И брови покрываются мхом – словно крыши над твоими руинами. И я, точно ворон, пою тебя в лунном свете, Ибо солнце в Литве не всходило никогда.

4

Грусть – твоя радость, радость глубокого баса В промозглой часовне, мрачна твоя спокойная весна. Из кладки выбивается деревце, из стен – трава, Ветхие стволы увиты пепельными цветами, И медленно из земли вырастает грязная крапива, Только холод стен омертвевших и грязь. Но, случается, ночью, когда ветер высушит камни, Серебря улицу, приближается мечтательное создание, Родившееся из прозрачной волны и лунных лучей – Это Вилия просыпается, прохладная и туманная. Нага и изящна, простирая пенящиеся руки, Вступает в город. Скособочившись, смотрят слепые окна И мостики, перекинутые между безмолвными стенами. О, никто не откроет дверь, не высунет голову, Чтобы спросить, что было нужно прозрачному изящному существу. Удивляются вокруг холмы и бородатые башни, И тихо, и тихо – – –

5

Ты – темный талисман, вправленный в Литву, И жизнь едва теплится на зыбком фундаменте: В далеком просвете – белые лучащиеся гаоны, Усердием отшлифованные кости – острые, твердые; Стального бундиста красная жаркая рубаха, К седому Бергельсону спешащий синий ученик, И язык идиш – венок из дубовых листьев Над празднично повседневными воротами в город. Сероватый идиш – сияние в зажмурившихся окнах, – Это я, словно путник в дороге возле колодца, Присел и вслушиваюсь в его грубые голоса. А может, это кровь так громко бурлит во мне? Я – город! Тысячи дверей в мир, В холодную измаранную синеву – кровли над кровлями. Я – почерневший огонь, жадно лижущий стены И на чужбине сверкающий в остром зрачке литвака. Я – серость! Я – почерневший огонь! Я – город!

6

И у старой синагоги оцепеневший водонос Стоит и, задрав бороду, считает звезды.

Перевел Виталий Асовский